Он отвернулся от окон. Слева сияли фонари улицы и окна других общежитий, а справа улица глохла в двух шагах. Маленькие дома окраины пропадали в черноте ночи.

А Майоров пропивал Дашу. Жених угощал, зять.

Понимаю, нельзя ее было не полюбить. Мать знала, отец знал, условились меня не огорчать, чтобы мне срок облегчить.

Он замолчал.

— Говорите,— попросил Майоров.— Может быть, выльем по такому случаю?

— Рад бы. Но нельзя мне. Совсем.

И фабрикой».

— Ваш отец профессор?

— Нет. Кандидат наук, доцент.

— Почти профессор,— сказал Майоров тоном следователя, будто подчеркивая криминал.

Климович промолчал.

Майоров молчал, глядя на сигарету Климовича, на манжет его сорочки с синей запонкой.

— Даша сказала поговорить с вами. Вы для нее самый близкий человек здесь.

Климович молча взял Майорова под руку, протолкался к двери плечом вперед .

— Антон, проведи! — крикнул грубый пропитой голос из очереди.

Климович быстро обернулся, пятерней стянул шарф с лица, сказал негромко: «Извини, не могу. Вот так!» — провел рукой по шее.

Швейцар открыл ему сразу, без всяких примечаний.

Мне нужно поговорить с вами.

«Принесло тебя, парень. Где же с тобой сесть? К себе

не поведу».

— Я работаю вместе с Дашей, — добавил Климович, видя, что Майоров раздумывает.

Гришин как-то сказал между делом: «А что там за жизнь нынче у нас, в России? СССР стал похож на казахскую лепешку — по краям толсто и густо, а в середине тонко и с дырками».

10

Даша пришла позже, чем он рассчитывал. Наверное, собиралась.

И не было бы ни комбината, ни города, ничего, кроме свиносовхоза, пустыря и с худой славой урочища, которое стороной обходили чуткие кони.

«Тот, кто забывает прошлое, тот обречен пережить...» Но тот, кто его не забывает, тот постоянно — сегодня, завтра, через год и через столетие — обрекает себя и других на режим насилия и неуемного мщения, генерирует изо дня в день и повторяет жестокость, приговаривая при этом: «чтобы не повторилось...» И не желает знать, что всякое действие рождает противодействие, и чем сильнее первое, тем ожесточеннее второе. И снова крен уже в другую сторону. Так вот и проходит наша злая и простая история — из крена в крен.

«Надо бороться» — иначе ты карьерист, трус, приспособленец.